В узком смысле «шопоголик» - бездумный и ненасытный потребитель, человек, чье самочувствие и самооценка настолько определяются покупками, что это можно уверенно сравнить, скажем, с алкогольной зависимостью. Но на самом деле шопоголик – идеальный потребитель не только выставленных на продажу вещей, но и чужих мыслей и идей. О том, какие социальные и культурные механизмы использует общество тотального потребления, чтобы сформировать эту столь удобную для него породу людей, в интервью «Новой» размышляет историк культуры, старший научный сотрудник Института Высших гуманитарных исследований, автор книги «Денди: мода, литература, стиль жизни» Ольга Вайнштейн.
- Шопоголик - порождение общества потребления, возможно, и стоит начать с определения: что это за общество и какой тип личности оно формирует.
- О появлении общества потребления можно говорить, начиная с середины 19 века. Это связано с развитием крупных городов, появлением достаточного для массового потребления объема товаров в результате промышленно-технических революций, производством готовой одежды, распространением универсальных магазинов. Социальные последствия этих экономических перемен заключаются в том, что статус человека начал во многом определяться его ролью потребителя. В итоге шопинг постепенно стал синонимом существования: «Покупаю – значит, существую» - вот формула общества потребления взамен старинной картезианской максимы «Мыслю – значит, существую». Положение буржуа на социальной лестнице стало зависить от того, что он может купить. Важна была – если мы говорим, скажем, об одежде – не только дорогая, но и «правильная» покупка, сделанная в «правильном» магазине, где покупают вещи люди того же класса. Это выступало в качестве существенного показателя общественного положения, а вещи постепенно вытесняли другие знаки высокого социального статуса - как, например, хорошее образование и воспитание.
Успешность буржуа начали оценивать лишь по набору вещей, которыми он себя окружает. Кстати, этот посыл («ценность человека равна ценности вещи, отношения с другим человеком легко заменить приобретением вещи») сплошь и рядом используется в современной рекламе. Например, когда обладание современным холодильником подается как эквивалент семейного благополучия, а холодильник выступает в роли мужа – «Я так счастлива с моим холодильником!»
Отмечу, что здесь действует еще один очень важный психологический механизм. Общество потребления исторически формируется одновременно с культурой романтизма, которая впервые утверждает, что у человека есть право на мечту. Мечтая, человек рассматривает себя в нескольких проекциях: чем я являюсь на самом деле и каким бы я хотел быть, каково мое идеальное «я». Между ними всегда существует зазор, в который можно поместить любую фантазию. И общество потребления очень искусно переводит мечту о счастье, любви, самореализации, захватывающем путешествии, счастливом браке в мечту об обладании конкретной вещью.
Соответственно, процесс покупки каждый раз – это и есть мысленный перебор своих идеальных «я». Женщина представляет себя то роковой красавицей, то спортсменкой, то идеальной домохозяйкой. И думает - какие вещи ей нужны, чтобы через них обозначить эти разнообразные стороны своей личности. Когда нужная вещь приобретена, идеальный образ становится вроде бы несколько ближе к реальности. Значит, надо купить еще одну «правильную» вещь и светлое будущее наступит. А оно не наступает никогда. В этом зазоре между мечтой и действительностью может очень легко поселиться и комплекс неполноценности, и желание компенсировать свои детские травмы через процесс шоппинга.
- Не случайно шопоголизм привлекает такое пристальное внимание психологов…
- На эту тему написано очень много книг. Например, работа Рейчл Баулби «Шопинг с Фрейдом», где убедительно показано, что шопоголизм во многом связан с бессознательным, глубинными комплексами человеческой психики. Шопоголизм как средство самоутверждения, компенсации своих детских комплексов вполне можно поставить рядом с алкогольной зависимостью или пристрастием к азартным играм. Сейчас поход по магазинам сплошь и рядом играет роль массовой психотерапии, являясь самым распространенным средством борьбы с депрессией, и, прежде всего, с женской депрессией.
- На чем основано это компенсаторное, психотерапевтическое действие похода по магазинам?
- Отчасти это объясняется историческими причинами: в XIX веке женщины не могли выйти из дома просто так, погулять – это могло повредить их репутации. Но если они выходили из дому с какой-либо прагматической целью, никто не мог осудить их. И оттого до сих пор необходимость какой-нибудь мелкой покупки служит великолепным предлогом для выхода из дому и заодно средством для очистки совести – вспомним хотя бы очерк Вирджинии Вулф «Блуждая по улицам»: там героиня выходит погулять, решив купить карандаш.. В наше время поход по магазинам – это еще и императив любви к себе, повседневный гедонизм. Этот принцип любви к себе сейчас утвердился как стандарт бизнес-этикета. Чтобы хорошо продать себя работодателю, нужно активно демонстрировать любовь к себе. Такое себялюбие очень поощряется обществом потребления.
- Давайте опишем этику общества потребления.
- «Ты востребован на рабочем месте, ты хорошо зарабатываешь, ты имеешь право любить себя, делать себе подарки, жалеть себя, компенсировать свои неудачи в личной жизни и на работе через сферу потребления». И предаваться этому потреблению надо, оставаясь пассивным. Это принципиально - соглашаться на то, что тебе предлагают. Человек покупает лишь иллюзию разрешения своих внутренних конфликтов, иллюзию индивидуальности. Выбор, который он совершает в магазине, за него предопределен - и производителями товара, и рекламодателями, и торговлей. Они уже решили, из чего нам будет позволено выбирать.
- Но главный механизм, ограничивающий свободу выбора, это навязанный принцип «новизны» и «модности» вещи.
- Одна из основных психологических ловушек, провоцирующих зависимость от шопинга – это «чувство нехватки», которое насаждается рекламой, магазинами, глянцевыми журналами, самим механизмом моды – «выкиньте все, что вы купили в прошлом сезоне, оно морально устарело».
Когда возник такой важный экономический и культурный институт как мода, новизна и фактор времени стали движущей силой торговли. Не случайно магазины модной одежды в первой половине XIX века назывались magazins de nouveautés, «магазины новинок».
Покупатель постоянно испытывает чувство нехватки именно новых товаров. И это ощущение, что вы не можете чувствовать себя полноценным человеком без нового шампуня, без новой машины или нового платья, у людей внушаемых может легко перерасти в комплекс неполноценности. Общество потребления строится на идее ансамбля, когда одну «правильную» вещь надо дополнить другими, будь то аксессуары к костюму или мебель в квартиру.
- Способы психологического манипулирования удобно проанализировать на простом примере: как нам продают товары в магазине.
- Магазинное пространство четко продумано и организовано, и там действует очень много стратегий даже не манипуляции, а дезориентации потребителей. Одну из таких стратегий сформулировал в своей книге «Общество потребления» Жан Бодрийяр. Это ситуация мнимого выбора, когда человек вынужден выбирать между двумя по сути одинаковыми продуктами, например, пепси-колой и кока-колой. При этом создается видимость некого важного выбора, хотя на самом деле эти продукты существенно не отличаются.
Еще одна уловка для такого скрытого давления на психику потребителя - манипулирование его финансами. Это акции типа «два товара по цене одного», начисление бонусных очков, продажи в кредит или в рассрочку.
Но самый главный механизм - сезонные распродажи, которые позиционируются как некий праздник, карнавал, который устраивается два раза в году. И если вспомнить, что традиционный средневековый карнавал - праздник нарушения социальной иерархии, когда верхи и низы меняются местами, то и во время распродаж не столь состоятельный покупатель может на час почувствовать себя королем и позволить себе то, что обычно для него недоступно. Возникает иллюзия присвоения более высокого социального статуса, а это и есть праздник.
Важная тенденция - современный супермаркет становится синтетическим заведением городского досуга, вбирает в себя все другие жанры городской жизни. Он может включать в себя и художественную галерею, и книжную лавку, и билетную кассу, и кафе, и косметический салон. Так возникает «мир как супермаркет», если воспользоваться формулой Мишеля Уэльбека. За этим опять же кроется хитрая тактика не лобового натиска на покупателя, а скорее мягкого приглашения – «просто проведите день в супермаркете, не обязательно делать покупки». Но кто же их не сделает? Мега-молл превращается в некую модель идеального мира, в котором возникает иллюзия наслаждения и свободы.
- В чем же опасность бездумного потребления, если оно, на первый взгляд, приносит людям лишь радость и удовольствие?
- С моей точки зрения, в своем предельном развитии общество потребления ставит под угрозу главные ценности западного демократического общества - свободу и индивидуализм. При тотальном потреблении все решения за человека уже приняты. Например, реклама ИКЕА строится именно на возможности индивидуального выбора. Но когда доверчивый покупатель оглядывается по сторонам, то оказывается, что и у его друзей такие же стандартные интерьеры из ИКЕА.
- Наоми Кляйн, автор одного из манифестов борьбы с брендами, книги “NO Logo” предлагала несколько стратегий сопротивления навязанному выбору. Например, вернуться к так называемым «допотребительским» ценностям, подобным экологии. Или заняться ручной переделкой уже купленных вещей, - подшить, удлинить, цветную заплатку поставить. Но все эти стратегии тут же ставятся на поток и мнимо «процарапанные» джинсы продаются за 1000 долл.
- Общество потребления с легкостью узурпирует и присваивает себе стратегии сопротивления. В этом и заключается, наверное, его самая трагическая коллизия. «Экологически чистые» продукты сегодня стоят дороже обычных, а альтернативные дизайнеры шьют для самых буржуазных марок. У крупного лондонского универмага Харвей Николс, например, есть специальные сотрудники, отслеживающие авангардные коллекции безработных выпускников колледжа моды Сен-Мартин, а потом универмаг выставляет в торговых залах эти новинки альтернативной моды.
- Если общество потребления с такой легкостью «перекупает» любую откровенную альтернативу, каким может быть эффективное сопротивление?
- Сопротивление состоит в критической рефлексии. Чтобы, как минимум, не позволять собой манипулировать. Но стратегии сопротивления зарождаются не только вне системы, но и внутри нее. Некоторые из локальных стратегий успешно используются отдельными брендами. Например, известная марка Comme des Garçons отказывается сейчас от стандартных магазинов и устраивает так называемые guerilla stores, «партизанские магазины». Арендуется какая-нибудь заброшенная фабрика на окраине города, и там на один год открывается фирменный магазин Comme des Garçons. И никакой рекламы. Предполагается, что информация об этом магазине будет устно или через живое общение в интернете передаваться в молодежных кругах. Кстати, эта стратегия оказывается довольно успешной.
- Нашу идеологию теперь формируют не только центральные каналы, но и глянцевые журналы.
- Глянцевые журналы задают критерии мира, который можно назвать «эйфорическим» - в нем отсутствуют бытовые неприятности. Этимологически слово “glamour”, «гламур» восходит к идее очарования, колдовства, магии – как будто есть волшебное средство, которое может решить все проблемы. Это мир, в котором нет житейской неустроенности, болезней, стариков и одиноких детей, нет некрасивых и несчастных, поэтому он обладает мощным психотерапевтическим воздействием.
Может быть, у тебя и есть некоторые проблемы, утверждает гламур, но ты их можешь решить за счет покупки определенной вещи. Это мир банальных рецептов на все случаи жизни, поиск быстрых выгод. И, что очень важно, если ты строишь свою жизнь «по гламуру», у тебя нет шансов остаться наедине с собой. На тебя все время нацелен взгляд других, которые с тобой соревнуются, тебя оценивают. По тому, сколько у тебя статусных вещей, какая марка машины или сумки. В каком-то смысле это новая проекция цепкого взгляда Большого Брата, оценивающего твою лояльность. Герой глянца – человек-оболочка, который активно потребляет и всеми своими покупками «сигналит» окружающим о своем социальном статусе.
- А теперь давайте вернемся к самому началу нашего разговора. Итак, как будет выглядеть развернутое определение шопоголизма?
- Я думаю, в самом общем плане шопоголизм можно определить как психологическую зависимость от покупок, когда сам процесс хождения по магазинам приносит моральные дивиденды, независимо от того, завершается ли он покупкой или нет. В этом случае шопинг обретает психотерапевтическую, компенсаторную функцию.
Эта зависимость, как и любая другая, самим человеком не вполне осознается. Женщина думает: «Зайду на десять минут купить губную помаду». В результате проводит в магазине три часа и делает ненужные покупки - то есть механизмы самоконтроля и здравый смысл полностью отключаются, а это очень важный признак зависимости. Все вытесняет неконтролируемая игра эмоций, и в итоге потребитель совершает выбор, который за него сделали другие. Ты добровольно вступаешь в пространство манипуляции, чувствуя, что вряд ли будешь в выигрыше, но ты подспудно согласен на то, чтобы тебя обманули.
На сходных законах основаны политтехнологии. Просто они продают не материальный, а идеологический продукт. По крайней мере, в психике шопологика есть все механизмы, которые делают его идеальным объектом влияния. Это человек, который отличается внушаемостью, боится пространства рефлексии и свободы и тем самым становится легким объектом для манипуляций. И тогда не так уж важно, что ему предлагать – холодильник или новую партию.
Записала Екатерина Жирицкая
Непоротое поколение
Куда лезет эта молодежь? Чуть что — на улицу. Те, кто не стал “Нашими”, стали “Несогласными”
Жванецкий говорил: “А что — молодежь? Что — молодежь? Да мы захотим — и у нас молодежи вообще не будет”.
Но она есть. Вообще и в частности. Очень разная. И не вся еще в “Наших”.
Будет свобода в возлюбленном отечестве или нет — им не фиолетово. По факту рождения: они — дети горбачевской перестройки. Некоторые, к слову сказать, этим гордятся.
Это — непоротое поколение. Без опыта унижения несвободой.
Насте Курт-Аджиевой — 20 лет. Она студентка третьего курса Самарского муниципального университета. Юридического — подчеркну — факультета.
С ее папой — главным редактором “Новая газета в Самаре” — Сергеем Курт-Аджиевым я знакома давно. А с Настей общаюсь впервые.
На прошлой неделе чуть ли не все газеты у нас и за рубежом сообщили, как Настю Курт-Аджиеву — одного из организаторов Марша несогласных в Самаре — задержала милиция.
Четверг, 17 мая, полдень. До Марша несогласных в Самаре — чуть более суток. Лидеры России и ЕС уже прибыли на саммит. Их увезли за 200 км от города. В места красивые и безлюдные.
А мы с Настей в это время начинаем наш первый телефонный разговор.
— Как получилось, что вы решили провести в Самаре Марш несогласных? С чего все началось?
— Я вообще по жизни активная. А тут как раз побывала на Марше несогласных в Москве.
— В Москве вас тоже арестовывали?
— Нет.
— А как вы там выражали свое несогласие?
— Я просто шла по Тверской. По улице, по пешеходной дорожке. Среди обычных людей.
— Одна?
— Нет, с друзьями. Мы не несли никакие плакаты, ничего не скандировали, вообще никого не трогали. Мы просто шли. А нас со всех сторон теснил ОМОН и орал: там не собираться, и там не собираться, и там… Я как юрист спрашивала: на каком основании мне нельзя просто идти по Тверской улице? Не по дороге, не по проезжей части, не какой-то жуткой толпой, а по тротуару иду я и двое моих друзей — и в чем здесь состав преступления?
— И что ОМОН вам на это отвечал?
— Ничего. ОМОН сам ничего не понимал.
— А что было потом?
— Потом мы с друзьями пошли на Чистые пруды. Там был разрешенный митинг.
— Вы попали на него?
— Скорее нет, чем да. Мы прошли через все металлоискатели и ограждения, но попали в кольцо ОМОНа. Поначалу мне казалось, что на чистопрудном митинге никого, кроме ОМОНа и милиции, нет. Везде ОМОН, везде милиция. Но люди там все-таки были, и именно из-за них нагнали столько ментов и омоновцев. Которые опять же теснили нас со всех сторон, разъединяли, разгоняли. Но я, знаете, что поняла на Марше несогласных в Москве?
— Что?
— Что власть панически боится обычных людей. Вот когда обычные люди просто выходят на улицу, чтобы выразить свое несогласие. Похоже, им глубоко наплевать: согласные мы или несогласные, лишь бы тихо-смирно сидели по домам. Власть боится именно улицы, то есть публичности, открытости. А раз боится, значит, у нее есть основания… значит, она что-то тут про себя знает.
— Что знает? Что улица ее победит? А нет ли тут, Настя, самообольщения? Вышли на улицу, поорали, разогнал ОМОН: ага, власть нас боится! Мы — крутые! А если совсем не боится? Уверена в своей безнаказанности? Хочет впрок запугать? Или — просто не считается ни с кем? В упор не видит. Незамеченные мы люди, меньше единицы…
— Нет, я думаю, это — страх. Вот после Москвы и Питера мы подумали: а чем Самара хуже? И подали заявку на проведение Марша несогласных на имя мэра. 3 мая это было. А 11 мая получили разрешение на проведение митинга. До тысячи человек разрешили собраться. Я не знаю, сколько нас будет, трудно что-то прогнозировать. Но нас так пасут, запугивают… Отменили занятия в школе. Как будто что-то страшное готовится, а не мирный митинг. Ну если нас не боятся, к чему тогда такое нагнетание страстей?
— Расскажите, что с вами случилось в воскресенье?
— 13 мая, в воскресенье, за пять дней до марша мы с Юрой Черновинчуком вышли из магазина “Фототовары”, там нам печатали наклейки для марша. Ну, идем-разговариваем. И тут рядом с нами останавливается машина с затемненными окнами, откуда выходят два здоровенных дядьки и требуют показать паспорта. У Юры не было самарской прописки, и они попытались силой затащить нас в машину. Я успела позвонить папе. Он быстро подъехал. Те дядьки были в штатском. А потом приехала “Газель”, оттуда вышли милиционеры, один из них был майор. Они сами не представились, но сказали, что должны осмотреть наши сумки. Что они получили сигнал, будто у нас среди вещей есть гранаты, ножи. Мы спросили: на каком основании? Потребовали предъявить нам бумагу. Никаких бумаг на этот счет у них с собой не было, и они повезли нас в РОВД. Ну да, меня, Юру и папу.
В РОВД нам предъявили бумагу, чтобы осмотреть наши вещи. Ни гранат, ни оружия у нас, естественно, не обнаружили. Да видно было, что им это по барабану. Они сами всерьез не верили, что мы при оружии. Им надо было на нас воздействовать. Ну вот они и воздействовали. Игра нервов. Продержали часов пять и отпустили.
— А ваша мама знала, что вас увезли в милицию?
— Мама ничего не знала. Я утром ушла, вечером пришла. Рассказала ей потом. Она с переживанием отнеслась, но без истерики.
— Было страшно?
— Нет. Совсем нет. А потом смешно даже стало.
— Что вы хотите доказать своим участием в Марше несогласных?
— Мы хотим показать власти, что мы есть. И мы не боимся.
— Показали. А дальше — что? Зачем вам этот “опыт ужаса”?
— Но почему — сразу ужаса? Это другой опыт…
— Какой?
—Свободы и ответственности.
— А если вас на митинге побьют, покалечат или, не дай бог, убьют? Вы готовы платить за свободу такую цену?
— Но за свободу всегда надо платить. И потом… Вот вы говорите, что нельзя не думать о родителях, о том, что им может быть из-за нас плохо… Но если мы сейчас промолчим, испугаемся, не пойдем на митинг, то что хорошего будет потом — и нам, и им, и всем?
— Понимаете, Настя, свобода — это то тяжелое и строгое, на что человек должен пойти. Должен! Но отдавая себе отчет во всей тяжести и строгости свободы. А для вас, как мне кажется, свобода — это эйфория, упоение в бою… Не нарываетесь ли вы специально на неприятности, не происходит ли что-то из серии: кому — война, а кому — мать родна?
— Но я же не сумасшедшая. Я совсем не хочу получить палкой по голове. Зачем мне это? И вовсе мы не геройствуем. Мы очень хотим, чтобы все прошло спокойно, мирно, достойно. По-другому, чем в Москве и в Питере. Нам как раз это важно: показать, что можно все организованно провести, не устраивая бучу, без провокаций с той или другой стороны.
Договариваемся с Настей созвониться завтра, в пятницу, 18 мая, после митинга.
18 мая, пятница, 21.15. Звоню Насте. Голос у нее тихий, усталый: “Все уже закончилось, прошло мирно, без эксцессов”. И дальше — очень расстроенно: “Но у нас четырех девочек арестовали. Еще до митинга. Прямо дверь у них выломали, представляете?”.
Представляю.
Суббота, 19 мая, утро. Звонит Настя, рассказывает подробности вчерашнего задержания “четырех девочек”.
— В 6.30 утра девочки проснулись от страшного стука, не могли понять, в чем дело, а у них уже выломали дверь и начали обыск. Основанием для обыска было постановление в связи с расследованием дела о расклейке листовок экстремистского содержания 9 Мая в Тольятти. И хотя эти девочки никакого отношения к листовкам в Тольятти не имели, у них на квартире (съемной) забрали кухонный нож, а также нож для разрезания бумаги, паспорта, телефоны и 1500 рублей. Деньги, кстати, так потом и не вернули. Повезли их в Тольятти. Там долго допрашивали, показывали распечатанную мою фотографию, спрашивали, знают ли они меня. Ну, конечно, девочки меня знали, никто и не собирался это скрывать… Отпустили часов в одиннадцать вечера.
Кстати, девочки эти не самарские, одна — из Москвы, две — из Оренбурга и еще одна — из Йошкар-Олы. Приехали в Самару — и это тоже никто не собирался скрывать — специально на Марш несогласных. Но их продержали в Тольятти, чтобы они не попали на марш.
Между прочим, когда стражи порядка вломились в квартиру, к дому подкатил еще и автобус, планировали, наверное, что задержанных будет гораздо больше. Да, те, кто на автобусе приехал, так прямо и спросили: “А где еще 20 человек, что должны были на этой квартире ночевать?”. То есть открыто признались, что за всеми нами следили, всё про всех знают. Дело в том, что ночевать в квартире остались только девочки, а мальчики ушли спать на улицу. Так что улов был не богатый, но нам дали понять, что все мы — “под колпаком”.
— Сколько человек пришло на ваш Марш несогласных?
— Я не очень умею считать людей на площадях… Но, по-моему, нас было человек четыреста. Все прошло, как мы и задумали: нормально, мирно. В целом — без эксцессов. Попытки провокаций были, но маленькие. Один вроде как пьяный, но явно какая-то подстава, что-то стал орать странное, так мы сами потребовали, чтобы он ушел. С крыш соседних домов, похоже, за нами вели наблюдение, и там же был обнаружен боец из “Молодой гвардии” с кучей подшипников, которые он собирался бросать в нас. Ну вот, пожалуй, и все.
Хотя — нужно отдать должное — и оперативники хорошо поработали. Если бы они не дезинформировали, не запугивали и не задерживали людей перед маршем, то пришло бы гораздо больше народу.
В день марша не работали школы, в вузах студенты не учились во вторую смену, в центре позакрывались все магазины. Жара под +30, а воды нигде купить нельзя. Поэтому мы даже обрадовались, когда вокруг митинга появились четыре поливальных машины. Ура! Вода!!!
Всех, кто работает в центре, с обеда отпустили по домам — мою маму в том числе. Так что движения — никакого, пробок — тоже, опять же хорошо…
Приехали четыре автобуса с ОМОНом. А ведь начальник ГУВД Самары Щербаков мне лично (как организатору) обещал, что ОМОНа не будет, митинг же разрешенный. Но ОМОН был. Правда, омоновцы сидели внутри автобусов, не высовывались
Еще в пику нам неподалеку в срочном порядке организовали какой-то рок-концерт, но народу там вообще не было. Эта месть не удалась.
— И что в сухом остатке?
— Мы добились главного: наш марш был разрешенный. То есть мы действовали правильно, грамотно. Сейчас займемся “разбором полетов”: где и почему нарушались наши права и т.д. И опять же всё будем делать открыто, публично.
— Публичность, Настя, это хорошо. Но на ней одной нельзя зацикливаться. Есть вещи важнее, выше.
— А что может быть важнее публичности?
— Подлинность. Вот есть люди публичные, а есть — подлинные. Понимаете разницу?
— Разве публичные люди не могут быть подлинными?
— Могут. Но в публичности много обезличенного. Толпа — это толпа. Не одна личность, плюс еще одна, плюс еще другая, а — присутствие обезличенных людей.
— Но общие ценности человек, какой бы суперличностью он ни был, не может приобрести, полагаясь только на себя, добывая их лишь из себя. Нужно живое сообщество. Когда человек — и сам по себе, и не один.
И на нашем Марше несогласных я не чувствовала людей как толпу. Эти люди не были безликие. Одна учительница рассказывала, как трудно ей живется: работы много, платят копейки. Бабушки говорили о своих дико маленьких пенсиях. Вот эта учительница или эти бабушки — они ведь сами организоваться никак не могут. А тут мы все вместе собрались, вышли и пошли. Наш Марш несогласных — это не поорать, не себя показать…
— …а — что?
— Защита “маленьких” и бедных людей. Понимаете, мы вправду хотим, чтобы каждый стоял перед другим — и перед властью — “замеченный, уважаемый, необиженный”. Вот нам власть говорит: главное — человек! Но на таком пути, который избрали наши начальники страны, мы никогда до человека не доберемся.
И все эти слова о народе… Зачем блям-блям-блям? Лучше деятельно-озабоченно воспринимать народ — как человека в увеличенном масштабе.
— Настя! Вы все время говорите о власти с негодованием. Вся власть — плохая, а мы все — хорошие? Не впадаете ли вы в ужас праведности, не становитесь профессиональным революционером? Не все решается на баррикадах. И не все ими исчерпывается. Можно в мысли чувствовать ту же власть и не меньшую мощь, чем в политических страстях. Есть сила в обдуманном молчании, и в старательном усердии избранного дела. Есть умение задавать вопросы себе и жизни. Многое измеряется этой способностью спрашивать и сомневаться в себе. То есть просто несоглашательство — еще не доблесть.
— А я и не говорю, что доблесть. Просто люди или живут с людьми… Или люди действуют против людей.
Мне кажется, несогласие само по себе — сила не разрушающая, а позитивная. И хорошего происхождения, демократического.
Когда Марш несогласных проходил в Питере, наш корреспондент, девятнадцатилетняя Лена Костюченко, почти что случайно оказалась там. Поехала к друзьям в гости, те сказали: пошли на марш, ну и пошли.
Потом я ее от всей души ругала: “Вот если бы с вами что-то случилось, что бы мы маме вашей сказали? Вы об этом подумали?”. Лена вздыхала: “Да, понимаю: виновата. Газете пришлось меня вытаскивать…”. Помолчала и еще сказала: “Мне, конечно, плохо. Но если бы я за ту девушку не вступилась (заступилась, да, когда омоновец бил. — З.Е.), мне было бы сейчас еще хуже”.
В диалоге с молодежью взрослым, по-моему, трех вещей не надо делать: умиляться, заискивать и суетиться. Лучше уж — наезжать.
Но сама я вот что думаю.
Страшно сегодня идти на оппозиционные митинги.
А все время умирать от страха — еще страшнее.
